У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

ЭВОЛЮЦИЯ СОЗНАНИЯ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ЭВОЛЮЦИЯ СОЗНАНИЯ » РАЗЛИЧНЫЕ ПУТИ » Ещё о Випассане ¤k¤


Ещё о Випассане ¤k¤

Сообщений 11 страница 20 из 28

11

На сегодняшнем отчёте я саядо сказал, что я не добился большого прогресса, и, что я нашёл упражнение в ходьбе гораздо более легким, чем сидячее, — фактически, оно оказалось проще, чем я ожидал. Саядо ответил, что там, где сначала нет трудностей, они вскоре появляются. Он задал мне неожиданный вопрос:  не было ли у меня каких-нибудь видений? Этот вопрос он повторил и на следующий день;  всякий раз, отвечая ему:  «Нет», я чувствовал, как мне хочется добавить:  «Я уверен, что у меня их и не будет:  я не принадлежу к типу визионеров». Я рад, что не сказал этого, потому что впоследствии мне пришлось бы проглотить свои слова] Во время беседы саядо снова подчеркнул, что необходимо разделять умственное намерение и приказ выразить это намерение в действии. Он также дал мне новое упражнение;  мне следовало всегда обращаться к нему в затруднительных случаях с особенно беспокойным умом. В этом упражнении — оно выполнялось стоя, сидя или лёжа — я должен был удерживать внимание на тех частях тела, которые касались пола, сиденья или кровати. Нужно было сосредоточиваться на каждой части поочередно, повторяя в уме:  «Сижу, касаюсь» или:  «Стою, касаюсь» и т.п. Если оно выполняется стоя, такими частями тела будут только подошвы, а во время сидения вес обыкновенно распределяется на подошвы, верхнюю часть бедер, ягодицы и плечи;  вероятно, при этом ещё и предплечья будут покоиться на бедрах. Каждое прикосновение по очереди необходимо делать предметом сосредоточения — и повторять это в виде регулярного кругового движения, пока ум не станет готовым вернуться к тому или иному основному упражнению.
http://aum.wen.ru/sm/sm24.gif  Теперь я получил достаточно работы на несколько дней, и мне не хотелось ежедневно давать отчеты, когда нечего было сообщать. Именно поэтому я в течение некоторого времени постоянно готовил по три вопроса, касавшихся какого-нибудь философского аспекта буддийской доктрины, чтобы задавать их саядо; в результате возникли беседы, о которых ниже будет. Уже на второй день занятий я ощутил сильный приступ тоски по дому, по своей удобной квартире, по джину с тоником в полдень, по виски с содовой вечером. И на короткое время я испытал сомнения в том, стоит ли дело усилий, не лучше ли просто собрать вещи и вернуться. Монотонное течение времени как бы высасывало из меня прежний энтузиазм, и я усомнился, обладаю ли я умом такого типа, который способен извлечь пользу из этих упражнений, — они, казалось, гораздо больше подходят людям, ведущим такое существование, где время приветствуют как друга, а не относятся к нему как к врагу, на котором пробуют любое средство возбуждения нервов, изобретенное современной западной цивилизацией. Я мог завидовать возможностям таких людей;  но можно ли мне получить что-либо из их методов без решительной перемены в образе жизни? Я знал, что каждое новое начинание сопровождается подъемами и спадами, и это удерживало меня от каких бы то ни было действий по этому поводу, да и сомневаюсь также, что у меня хватило бы смелости сказать саядо, что я уже сдаюсь. К вечеру это настроение пропало;  возможно, этот день оказался несколько более успешным — или просто все как- то устроилось само собой. К концу своих занятий я опять ощутил такое же беспокойство, когда понял, что не смогу остаться в Центре достаточно долго, чтобы получить полные результаты, являющиеся целью курса, и предчувствие возвращения в мир стало отвлекать меня. Для курса подобного рода необходимо располагать неограниченным временем — и продолжать борьбу, пока не будет достигнут результат.

12

http://aum.wen.ru/sm/sm467.gif В течение первой недели появились некоторые весьма определенные признаки прогресса;  впоследствии я узнал, что они свойственны всем изучающим, но когда я столкнулся с ними, они показались мне особенно надоедливыми помехами. Первая из них пришла так постепенно и естественно, что я даже не понял какой-либо её связи с практикой. Я стал замечать, что во время сидячего упражнения меня всё чаще одолевают внезапные приступы дрожи, зуда, даже боли;   мне постоянно казалось, что меня что-то трёт, что у меня что-то чешется, и я не мог высидеть более нескольких секунд, не испытывая этих отвлекающих помех. Сначала я подумал, что, по всей вероятности, какие- то насекомые, во множестве населявшие потолок кельи, наслаждаются вкусом белого мяса;  но после того, как это явление повторилось в течение некоторого времени, я вспомнил вдруг, что именно об этой вещи меня предупреждал саядо.
   Несомненно, по мере того, как практика неуклонно продолжалась, постоянное сдерживание ума начало давать свои результаты. Прежде всего, я стал ловить его на попытках ускользнуть от предмета созерцания, как только они появлялись, а затем и сами эти попытки постепенно сделались не такими частыми. И вот как раз это насильственное ограничение беспрестанной деятельности ума внесло в мои ощущения странное явление «зуда и боли». Саядо объяснил это так. Когда ум в нормальном состоянии занят мириадами своих раздельно существующих линий мысли, которые следуют без перерыва одна за другой, ощущения уколов и болезненности, постоянно возникающие внутри тела, не могут дойти до ума в своей индивидуальной форме;  они воспринимаются лишь тогда, когда бывают достаточно сильными, как общее ощущение чего-то неприятного;  если же они не настолько сильны, они вообще не доходят до сознательного ума. Но постоянная приостановка ума благодаря практике сатипаттхана разбивает эту кажущуюся непрерывность, и тогда для сознательного ума становится возможным воспринять и отметить каждое незначительное физическое неудобство непосредственно при его возникновении.
http://aum.wen.ru/sm/sm373.gif Фаза «зуда и боли» была определенным признаком того, что интенсивность блуждающих мыслей снизилась, и эти впечатления, остающиеся нераспознанными в других условиях, теперь поддавались детальному анализу. Способ избавления от них состоял в том, чтобы не обращать на них внимания, а если это оказывалось невозможным, следовало временно сосредоточить внимание на боли или зуде, повторяя в то же время в уме:  «больно, больно» или «чешется, чешется» — и раздражение должно было исчезнуть. Когда саядо сказал мне это, я подумал, что такой результат маловероятен;  но всё произошло действительно так, как он говорил. Я безгранично обрадовался, обнаружив, что достиг одного из указателей прогресса, который подтвердил мои реальные успехи на пути к цели. Вскоре эта фаза прошла. Однако оставалось одно болезненное ощущение, которое я таким способом не смог преодолеть. Боль появлялась в области сердца — и временами оказывалась настолько жестокой, что мне приходилось прекращать упражнение, а иногда я был вынужден даже ложиться. Я сообщил об этом саядо, и он повторил свои наставления. Он сказал, что боли часто бывают сильными; но если я буду упорно продолжать практику, они исчезнут. Мне же необходимо обращать на них как можно меньше внимания. Но этот навязчивый симптом преследовал меня в течение целых дней, и его не рассеивало никакое сосредоточение. В конце кондов я пришел к выводу, что это была ненормальная боль, вероятно, вызванная мускульным напряжением. Поза со скрещенными ногами, в которой я всегда сидел, — а это составляло около девяти часов в день, — была для меня непривычной;  необходимость держать позвоночник выпрямленным в этом положении неизбежно вызывала сильное напряжение таких мускулов, которые не были развиты настолько, чтобы его выдержать. Я решил на будущее утром и днём ввести по одному периоду выполнения упражнения в «подъеме и падении» лежа на кровати. Это излечило заболевание, и боль уже не возвращалась. Но такое отступление от правил задержало меня на неделю или больше.

13

http://aum.wen.ru/sm/sm119.gif  Как только прошла эта фаза, началась другая; и это было очень хитрым фортелем, который выкинул ум. И опять в течение некоторого времени я не мог сообразить, что происходит. Когда ум отклонялся в своей обычной прямой манере, он делал это вербально:  новые мысли приходили на ум в форме слов, и отклонение ума протекало в виде воображаемых разговоров или просто дискурсивного мышления. В то время я не понимал этого по-настоящему, но фактически всё происходило именно таким образом. И вдруг без какой-либо заметной для меня перемены вместо дискурсивных мыслей в уме замелькали картины. Когда я в конце концов обнаружил, что со мной творится, и как бы оглянулся, чтобы увидеть, откуда всё началось, я очень ясно вспомнил первую картину. Я шагал по пыльной дороге, ко мне подошел какой-то старик, опустился на колени и поднес мне чашку с похлебкой. То была всего лишь мгновенная вспышка, но она оказалась поразительно живой, и это странное явление меня просто ошеломило. Вся картина была столь же непоследовательной, как и сновидения, однако я знал, что не сплю, и все казалось убедительно прочным и реальным. Произошло еще множество подобных явлений, пока я догадался о том, что это такое. В другом случае картина была особенно живой: я ехал в автомобиле по незнакомой дороге, и меня обогнала другая машина. Когда мы поравнялись, водитель повернул голову и взглянул на меня. Его лицо виднелось отчетливо, в деталях; оно не было похоже на лицо, движущееся с какой-то скоростью, и казалось неподвижным. Я тщательно рассмотрел его черты, что бывает со мной во сне очень редко, и еще раз удивился, когда заметил совершенно безразличный взгляд — как будто ему не было никакого дела до машины, в которой он находится. Во время снов мы не удивляемся происходящим там странным вещам, но в каждой из этих мысленных картин имелось что-то необычное, вызывавшее мое удивление. Необычной вещью в таких картинах, которых я никогда раньше не видел, были не только живые детали, но и то, что они представлялись абсолютно реальными. Однако то были только вспышки, подобные кинокадрам, и любые наблюдаемые мною действия происходили без какой бы то ни было прелюдии и в течение некоторого времени оставались как бы замороженными. Разумеется, они открывали уму великолепную возможность ухватиться за какой-нибудь отдельный аспект картины и надолго погрузиться в длинный поток совершенно незаметных порождений воображения!
http://aum.wen.ru/m/star17.gif  Конечно, это и были видения, о которых расспрашивал меня саядо. Но вот они появились:  они были настолько реальными, что в действительности я не мог поверить, что ничего этого не произошло. Но как только я осознал происходящее и стал следить за тем, чтобы не отвлекаться подобным образом, как только они были обнаружены и соответствующим образом приняты, с ними произошло то же, что и с дискурсивными мыслями:  они недолго меня беспокоили.
   Несколько позже появилось ещё только одно незначительное затруднение, и я описывал его саядо, как «опрокидывание». Всё происходило во время упражнений в сидячем положении; в таких случаях я обнаруживал, что постепенно все больше и больше наклоняюсь вперед, теряю равновесие, и верхняя половина туловища как бы падает. Это происходило через небольшие промежутки времени, и каждый раз я при помощи какого- то толчка возвращался к своей физической позе и окружающей обстановке. Саядо объяснил, что это признак моего приближения к «самадхи», т.е. к состоянию интенсивного сосредоточения. Он сказал, что эти явления пройдут; мне надо постараться как-то справляться с ними, не нарушая своего созерцания тела, мгновенно направляя внимание на действие опрокидывания. Делать это было нелегко, но самое смешное в этих отвлекающих явлениях состояло в том, что как только я давал им объяснение и пытался преодолеть при помощи данного мне метода, они вскоре прекращались.
http://aum.wen.ru/sm/sm477.gif  Вскоре моя жизнь оказалась подчинена довольно монотонному распорядку — ходьба, сиденье, снова ходьба.
И в этом процессе произошло то, что неизбежно должно было произойти:  внешний мир стал удаляться из моих сознательных мыслей. По мере того, как мир за пределами Центра моих непосредственных занятий становился всё менее реальным, маленькие, незначительные детали ежедневных событий вокруг моего блока приобрели такую важность, которая оставила их в моей памяти с ясностью, совершенно непропорциональной сравнительно с другими, гораздо более значительными событиями до и после посещения Центра. Именно степень внимания сообщает памяти глубину и постоянство, а не особая внутренняя ценность самого события. Теперь, когда я оглядываюсь назад, на пережитое, оно представляется мне столь же изолированным, как слайд, на который мы смотрим через увеличитель, или небо, наблюдаемое в телескоп. Но в обоих этих случаях присутствует существенный интерес, который способствует возникновению и удержанию внимания в пределах возможностей инструмента;  а во время жизни в Центре ограничение объекта внимания достигалось благодаря обеспечению непрерывной занятости ума в пределах весьма ясно очерченной сферы. Только постепенно это ограничение привело к результатам, но то, что всё обстоит именно так, было в конце концов продемонстрировано мне лишь в течение третьей недели, когда нужно было звонить по телефону в посольство Австралии подтвердить мой отлёт. Размышляя над телеграммой и договариваясь о телефонном разговоре, я чувствовал, что меня грубо вырвали из моего окружения. Когда дела были закончены и я вернулся в келью, я с облегчением почувствовал, что мир снова сузился до непосредственных границ блока и моего жилища, что он опять состоит из монахов, собак, ворон, жары и москитов в моей келье, т.е. из всего того, что я расположил в упорядоченном и нерушимом существовании. Но потребовалось некоторое время, пока поднявшаяся волна беспокойства полностью затихла.

14

float:left   В основе метода сатипаттхана лежит простая и логичная теория, надеюсь, что западный аналитический ум почувствует гораздо большее доверие к практике упражнений этого метода, если ознакомится с объяснениями. Но обыкновенно такие объяснения не даются, говорят просто:  «Делайте то-то, и вы почувствуете то-то, не обязательно сразу и даже не скоро, но при вашей настойчивости эти явления в конце концов придут». Я немного читал об этом методе ещё до приезда в Центр, но большая часть объяснений получена в ответ на мои расспросы во время отчетов саядо. Сначала саядо неохотно давал мне ответы, поскольку они фактически не нужны для выполнения практики или преодоления препятствий;  но он сжалился надо мной, увидев, что меня побуждает к вопросам подлинное желание понять, — ибо понимание углубило бы мою уверенность и поддержало настойчивость. Это нежелание останавливаться на теоретических рассуждениях является общим для всей буддийской практики.
http://aum.wen.ru/d/d180.png Цель буддиста, предпринявшего курс сатипаттхана, заключается в приобретении випассана, или прозрения. Только тогда, когда ум успокоен, прозрение, или, как мы могли бы назвать это качество, интуиция, может получить доступ к фактам, которые лежат в основе буддийской доктрины, — и раскрыть их как переживание. Именно вследствие этого раскрытия саядо так неохотно говорят о тех вещах, которые в любом случае нельзя правильно понять, не пережив их, и каждый человек при небольшом терпении и известной настойчивости способен сделать это самостоятельно. Кроме того, такие духовные переживания разными людьми истолковываются по-разному;  и труднее всего оказывается объяснить подобное явление, не придавая нового значения словам, употребляемым обычно в других контекстах, или же при этом надо пользоваться новыми словами, не имея возможности объяснить в точности, что они означают. Истины, переживаемые при помощи випассана, — это те истины, постижение которых необходимо для правильного понимания буддийской мысли, для того, чтобы дать изучающему возможность следовать буддийскому образу жизни с убежденностью, происходящей из полного понимания, а не просто из слепой веры. Такой подход к религиозным убеждениям нам непривычен, ибо здесь приятие основано на опыте, а не на вере.
   В течение своего долгого 45-летнего служения Будда вновь и вновь говорил своим последователям, что освобождение от повторного рождения, желаний и страданий доступно всем, кто последует по «пути внимательности». Этот «путь» сконденсирован в курсе сатипаттхана, которому ныне во многих странах. Существует много форм медитации, относительно которых даются наставления в буддийских писаниях, но эта особая форма направлена прямо внутрь и действует как бы при помощи очищения внутренней ржавчины изнутри вместо того, чтобы использовать любовь, сострадание, отсутствие эгоизма для соприкосновения с духовной основой человека извне. Здесь необходимо отметить, что буддисты отрицают наличие какого бы то ни было постоянного существа в человеке, — это самый трудный для понимания христианина догмат буддийской мысли.
http://aum.wen.ru/sm/sm414.gif Моей целью скорее было пройти курс, а не ждать этого внутреннего откровения. Я знал, что совершенно невероятно, чтобы я за то время, которым располагал, смог добиться существенного прогресса, дающего возможность пережить такое откровение. Но я действительно надеялся на то, что этот курс является подходящим для западного ума;  я хотел узнать, насколько способность нацеливать ум на некоторый объект и твердо его там удерживать в течение долгих периодов является такой способностью, которая достижима для среднего человека. Что касается этого моего желания, то я в конце курса был полностью удовлетворен тем, что этот курс оказался простым, безопасным, логичным, что нет никакой причины, почему любой человек не мог бы достичь ограниченной цели, которую поставил себе я.
http://aum.wen.ru/sm/sm496.gif  Первое важное требование в задаче обучения контролю над умом состоит в ограничении его деятельности. Достижение сознательного контроля над умом в любых условиях является трудной задачей, но если во время таких попыток разрешить уму действовать в пределах обширного поля, сознательный контроль окажется невозможным. Деятельность ума необходимо каким-то образом ограничить. Мы делаем это бессознательно, когда нас особо интересует какая-то вещь и мы исключаем из поля зрения всё прочее. А если действенное ограничение сможет в течение длительного периода поставить пределы хаотической деятельности ума, для воли откроется возможность постепенно приобрести контроль над ним. Весь секрет успеха метода сатипаттхана заключается в отборе естественного поля для этой деятельности, которая, хотя и остается ограниченной, все же дает непрерывную пищу уму.

15

http://aum.wen.ru/sm/sm253.gif Началом этого процесса ограничения были два основных упражнения, описанные выше. Очень скоро в процесс упражнений в созерцании оказались включены также действия во время еды. Ум должен был следить за движениями рук, когда я подносил пищу ко рту, следовать за процессом жевания, глотания и питья. Мне нужно было следовать своим умом беспрерывно и сознательно за каждым последовательным действием во время еды, начиная с первого из них, с усаживания, и кончая последними, вытиранием губ и вставанием. Чем большим оказывался объем деталей, которые можно было включить в созерцание, например, вкус пищи, ощущение холодной воды во рту, реальная плотность съедаемой пищи, тем легче было удерживать ум от блуждания. В действительности это не такое трудное дело, каким оно кажется сначала, но нужно преодолеть первоначальное нежелание взяться за выполнение такой задачи. Затем сюда прибавляют действия утреннего вставания, умывания и т.п., а также отхода ко сну. Очень скоро у меня стало привычкой начинать утро с первой сознательной мысли:  «Пробуждение, пробуждение!» и быстро пробегать вниманием по всем органам чувств, чтобы обнаружить получаемые ими прикосновения, звуки и т.п. Затем настало следующее действие:  я садился, вытягивал одну ногу, потом другую, вставал с кровати и т.д. Далее следовало каждое действие умывания:  я вытягивал руку, включал душ, чувствовал воду на теле, намыливался, вытирался, затем шагал в свою келью — «вверх», «вперед», «вниз» — пока не подходил к двери, и тут, чтобы войти в келью, требовались действия протягивания руки, поворота ручки и толкания двери. Можно легко понять, что ум действительно оказывался занятым;  и это пристальное внимание ко всем действиям тела продолжалось до начала того или иного основного упражнения. Таким образом уму оставалось мало возможностей возвращения к внешнему миру;  он оставался в пределах сферы, ограниченной ближайшим окружением тела. Действие даже первых попыток достичь такого полного ограничения было просто замечательным:  всё время ум оставался полностью занятым, — однако всегда лишь теми вещами, которые находились, так сказать, под самым его носом! В течение целого дня не было такого времени, когда он не следил бы за непосредственной физической деятельностью тела. Даже такое явление, как кашель, почесывание места, укушенного каким-то насекомым, или сморкание (это стало для меня ранним уроком, потому что я, кажется, постоянно простуживался и несколько раз страдал от длительных приступов сенной лихорадки) должны были составлять часть такого созерцания тела, которое длилось весь день. Он начинался со слов:  «Пробуждаюсь, пробудился», а кончался:  «Ложусь, касаюсь»; за этим следовало устремление внимания на участки, в которых тело соприкасалось с кроватью;  и это занятие продолжалось до тех пор, пока наступал сон.
http://aum.wen.ru/d/d185.png Итак, здесь имело место полное ограничение деятельности ума, какого и требует метод сатипаттхана;  действенность его частично заключается в том, что он пользуется таким полем деятельности, которое является для него самым близким, а также в легкости, с которой он последовательно вводится в практику. Как только развилась новая привычка мышления, упражнения в сидении и в ходьбе продолжаются весь день;  только в кратких промежутках между этими упражнениями на первый план выходит «телесное мышление». Была ещё и другая вариация, позволенная уму в течение этого длившегося целый день созерцания:  это было особенное настроение, чувство данного момента, — если для изучающего такая классификация оказывалась достаточно ясной, а в особенности если его настроение было готово вторгнуться в упражнения и нарушить их. Поскольку принцип в данном случае был тот же, что и в созерцании тела, от того нет необходимости много говорить о нём. Приподнятое или подавленное настроение сознательно отмечалось при помощи повторения в уме:  «Я нахожусь в приподнятом (или подавленном) настроении». Нескольких минут, потраченных на подобное созерцание настроения, обыкновенно оказывалось достаточно, чтобы воспрепятствовать его вмешательству в нормальные упражнения. Конечно, термин «внимательность» подразумевает наблюдение за любой деятельностью, которой заняты ум и тело;  и это ощущение состояния наблюдателя всё более усиливалось по мере того, как улучшалась непрерывность «внимательности».

16

http://aum.wen.ru/d/d182.gif Хотя ум никогда вполне не прекращал своих попыток отклонения, к этому времени его склонность к ним явно уменьшилась, а обнаружить и прекратить её было гораздо легче. Размах его деятельности оказывался ограниченным, и соблазнов становилось меньше. Теперь всерьёз начиналось выполнение задачи твёрдого удерживания ума, это происходило в особенности во время сидячих упражнений, когда физическая деятельность сводилась к минимуму. Действие удержания ума на вызванном дыханием движении брюшной стенки приводило к замедлению самого дыхания, а это, в свою очередь, делало движение более поверхностным. В то же время умственное усилие, необходимое для того, чтобы следить за движением брюшной стенки, становилось всё тоньше, пока не доходило до того, что при нём использовалась лишь небольшая часть потенциала ума. И только тогда, когда наконец оказывалась достигнутой известная устойчивость, и ум успокаивался, освобождался от усилия и становился полностью восприимчивым появлялась возможность вмешательства в процесс прозрения, или интуиции, или осознания. Но сперва ум пытался воспользоваться этим вполне ощутимым снижением физ-активности для того, чтобы ускользнуть от контроля, который постепенно становился всё более действенным. День за днём он продолжал свои фокусы и убегал к какому-нибудь собственному интересному предмету;  но всякий раз его возвращали обратно. Как раз в тот момент, когда после серии упражнений вы однажды утром ощущаете, что приблизились к конечной неподвижности ума, дневные упражнения показывают вам, что конца ещё совсем не видно, а ум оказывается таким же резвым, как всегда. Бывали дни, когда я чувствовал, что теряю почву под ногами, и я говорил об этом саядо. Но он неизменно отвечал:  «Этого следовало ожидать;  не беспокойтесь, а просто продолжайте осторожно и твердо останавливать ум без нетерпения и раздражения, и к концу вы добьетесь успеха». Действительно, к концу своего курса я его добился. Подобно лучу маяка ум упал на предмет своего созерцания и остался там в состоянии покоя, где исчезало время. Хотя именно воля привела его к такому состоянию, когда тишина заполнила ум, не осталось никакого преднамеренного волевого усилия. Теперь надо было сделать эту тишину постоянной, сделать её таким состоянием, которое можно вызывать снова и снова — до тех пор, пока не откроется проход, сквозь который прозрение могло бы достичь сознательного ума и заполнить его. Этой стадии, к своему бесконечному сожалению, я не достиг. Но у меня не оставалось никакого сомнения в том, что она вполне достижима.
http://aum.wen.ru/m/star7.gif Ещё саядо объяснил мне причину, по которой интуитивное осознание так редко способно достичь сознательного ума. Хотя в обыденной жизни мы полагаем, что сознательно направляем ум с одного объекта на другой, в действительности постоянно существует некое обрамление из «порхающих» мыслей, чья деятельность совершенно не поддается контролю. Эти мысли вторгаются в сознательный ум, как только получают для этого возможность;  поэтому при освобождении ума от напряжения они непременно сейчас же успешно заглушают интуицию, которая отступает перед ними, ибо нуждается в более спокойном и упорядоченном входе.
   На самом деле мы лишь наполовину верим в интуицию;  мужчины считают её причиной женской непоследовательности, а женщины видят в ней признак свойственного им превосходства. Но на самом деле она доступна всем, кто сознательно её развивает и содействует её проявлению. Однако у большинства из нас это редкий, непостоянный и робкий процесс, для которого так легко возникают преграды в виде более неотложных мыслей, связанных с непосредственными заботами. Но если развить способность расчистить дорогу для интуиции, это осознание может стать привычным для нас состоянием, и мы будем получать интуитивные переживания в форме непосредственных ощущений, а не просто как информацию о вещах. Интуиция станет «познанием», которое приходит от непосредственного соприкосновения с «познаваемым», каким-то образом минуя пять внешних чувств;  и уверенность, которой сопровождается содержание такого познания, поразительно отличается от той уверенности, которую мы связываем со знанием, полученным обычным способом.

17

http://aum.wen.ru/d/d186.png  В тесной связи с этим ограничением поля умственной деятельности, которое предписывает метод сатипаттхана, находится старание воспринимать всё чувственные впечатления в той форме, в какой они получаются органами чувств, избегая при этом всякого толкования их умом. Именно такие умственные построения, немедленно прилагающиеся к любому чувственному впечатлению, уводят ум в сторону от того внимания к телесной деятельности, какое ей требуется. Мы сразу же узнаем звонок колокольчика как таковой, и создаем в уме образ этого колокольчика, затем немедленно прибавляется направление, откуда он слышен, — а затем и тот факт, что он, вероятно, донесся из какого-то храма, который мы представляем себе с его пагодой, блистающей в лучах заходящего вечернего солнца. Все это происходит без какого-либо видимого сознательного усилия проанализировать простое чувственное впечатление. Воспринять это впечатление таким, каким оно получено. — значит попытаться оставить звук просто звуком и не разрешать уму начинать плести целую последовательность интерпретаций. Это можно сделать при помощи сосредоточения внимания на звуке внутри ума;  мы следим за ним, пока он не угаснет в безмолвии. То же самое следует делать и с запахами, с прикосновениями, которые открываются чувству осязания, хотя в этом случае, будь то ласкающий кожу ветерок или прикосновение одежды к телу, нам необходимо привлечь внимание к вещам, которые иначе прошли бы незамеченными. Я упоминал о своём ежедневном перерыве на берегу озера рано утром;  именно там я тратил по 10 минут, как бы двигаясь по получаемым мною чувственным впечатлениям и наслаждаясь новой близостью простого их восприятия без загрязняющего действия конструктивного анализа. Было так естественно классифицировать звук, как «звон колокола в храме», и, узнав все, что нужно было о нём узнать, быстро выбросить его из ума. Но теперь я стал гораздо интенсивнее осознавать характерное пенье храмовых колоколов с их золотыми тонами;  оно сохранялось в воздухе до тех пор, пока не превращалось в легкую звуковую паутинку. Звук заполнял всё моё сознание, становился частью меня самого и наконец таял внутри уха, а я при этом чувствовал, что теряю нечто драгоценное. Для меня было источником удивления найти, как много чистого наслаждения я получаю от простых вещей, на которые раньше едва ли обращал внимание. И я обнаружил новую оценку всех звуков и прикосновений, даже зрительных впечатлений, хотя уловить эти чувственные впечатления до того, как интерпретация загрязнила их волшебство, было гораздо труднее. Однако это оказывалось возможным как раз в то утреннее время, когда свет только начинал активизировать интерпретирующую деятельность ума. Скрытое от меня в тумане дерево на другом берегу озера оставалось просто формой, и его цвет, по мере того, как он постепенно проявлялся, был именно цветом, а не листьями или ветвями. Я обнаружил, что эта практика постепенно придаёт чувственным восприятиям гораздо более глубокий смысл, — особенно звуковым и осязательным, — и в то же время я испытывал простое наслаждение, свободное от ассоциаций и рассуждений.
   Это усилие сохранить чувственные впечатления в их чистоте, по мере того, как оно стало привычкой, было первой линией защиты, предотвращающей блуждание ума. Оно ограничивало его отклонения простыми, доставляемыми внешними чувствами сообщениями, когда возникал отвлекающий шум или какое-то ощущение;  и поскольку всё это оказывалось в непосредственной близости от тела, можно было или временно включить внимание для наблюдения за этим фактором, или ум с большей легкостью возвращался к тому предмету, на котором был сосредоточен ранее.

18

http://aum.wen.ru/sm/sm-pr140.gif Нелегко найти достаточный материал о буддийской теории ума в обширной литературе доктрины, потому что упоминания об этой теории разбросаны в огромном количестве писаний и бесед, однако с тех пор я встретил весьма знаменательные тексты, совпадающие с началами понимания, достигнутыми мной в Центре.
   Конечно, существует серьезная причина для нежелания заниматься философскими дискуссиями или давать объяснения сверх тех, которые абсолютно необходимы для выполнения упражнений в медитации. Это обстоятельство вполне соответствует наставлениям Будды. Во время Своего служения Он упорно отказывался отвечать на некоторые вопросы и чрезвычайно искусно переводил внимание задающих эти вопросы на то обстоятельство, что знание или незнание ответов на них не приносит пользы, ибо они не являются предметами, ведущими к прекращению страдания. Из Его бесед явствует, что Его метод заключается в том, чтобы сначала развить духовную зрелость и способность понимания, чтобы ум изучающего нашёл ответы на свои вопросы в переживаниях, которыми сопровождается практика. Если бы Будда пожелал того. Он мог бы за 45 лет Своего учительства создать внутреннее ядро из людей, хорошо подготовленных в области глубочайшего содержания Его учения, вполне способных понять Его мысль. Но этого Он не сделал;  и необходимо предположить, что Он сознательно скрыл знание, которым обладал, чтобы после Его смерти у последователей не возникло искушения приобретать информацию, которая не имеет соответствующего переживания.
http://aum.wen.ru/sm/sm-pr21.gif Нет ничего более способствующего возникновению разногласий, чем попытки описать глубочайшие духовные истины и переживания тем, кто сам их не пережил. Ибо их нельзя понять иначе;  они неизбежно останутся искаженными, как бы подогнанными под частичное понимание конкретной личности, данного слушателя. Чтобы передавать знание, учитель должен обладать квалификацией, и эта квалификация бывает двух родов. Прежде всего, он должен обладать самым тесным соприкосновением с тем отдельным аспектом истины, которому он учит;  ему необходимо также обладать интеллектуальным развитием, которое дало бы ему возможность истолковать это переживание в таких понятиях, которые доступны пониманию и других людей. Если его объяснение окажется успешным, понимание его слушателей, фактически, будет узнаванием чего-то такого, что они уже пережили. Если же таким путём получить знание невозможно, — то это уже не знание, а просто информация. В поучениях Будды мы встречаемся с намеренным отклонением вопросов, природа которых не способствует борьбе за освобождение от страданий и от колеса повторных рождений. Таково «молчание» Будды, которое вызвало столь многочисленные комментарии и затруднения западных исследователей буддизма. Но хот я это «молчание» всегда принималось буддистами, оно само по себе может привести к неправильному пониманию;  вероятно, именно так и происходит в случае вопроса о продолжении существования после смерти. Для тех, кто не осознал в собственном переживании структуру человека, ответ на этот вопрос мог бы впоследствии привести к различным версиям объяснений, диаметрально противоположных друг другу. Однако возможно, что даже молчание, даже отклонение данного конкретногб вопроса было бы неправильно понято. Пожалуй, наиболее характерной чертой буддийского учения является эта строгая приверженность примеру Будды — не давать объяснений духовных истин, пока слушатели не смогут не только понять, но и узнать их;  однако даже тогда не разрешается тратить никаких усилий на вопросы, которые непосредственно не помогают борьбе за освобождение от «оков повторных рождений».

http://aum.wen.ru/sm/sm-pr108.gif Этому принципу сокрытия или маскировки глубочайших духовных истин должен следовать каждый духовный реформатор, если он желает избежать расхождений и борьбы, которые сопровождают различные понимания доктрины. Без переживания утверждение о подлинности не имеет ценности;  а при наличии переживания оно не нуждается в подтверждении. Мы имеем достаточно очевидный пример, какой вред может принести принудительная вера в догму:  этим примером являются кровопролитные войны, которыми обозначена история христианства. Служение Христа было очень кратким, так что сравнительно немногие слышали учение прямо из Его уст, а впоследствии слишком многие добавляли к нему доктринальные искаженные толкования таких вещей, которые, как им казалось, Он должен был бы включить в Свое учение.

19

   Задаваемые мною вопросы касались главным образом буддийского понимания природы ума и его отношения к физическому телу; доктрины «анатта», которую следовало понимать как отрицание души;  буддийской концепции повторного рождения;  отношения ума ко времени. О двух из этих предметов я так ничего и не узнал;  но когда я обнаружил, что саядо готов давать мне некоторые простые объяснения, которые, как он считал, я способен усвоить без помехи для своей практики, я расположил свои вопросы в определенной последовательности. Затем я обдумал его ответы и с помощью своих медитационных упражнений увидел, что для меня существует возможность достичь такого понимания ума и времени, которое, как я уверен, совпадает с буддийской мыслью и которого я ещё не находил в западной литературе.
   Эта весьма трудная доктрина анатта, центральное положение буддийского вероисповедания, рассматривает индивидуальность и личность человека с совершенно ином свете, чем обычно принято на Западе. Для молодого христианина требовалось много времени, чтобы поверить в существование в нём какой-то иной сущности, коме физического тела. Целые годы, с самого детства до зрелого возраста, тело имело первостепенное значение. Внешние чувства приносили вдохновляющую его красоту. Материальный мир был очевидным, преобладающим, приносящим удовлетворение. Для чего же ему нужно верить, что за всем этим существует ещё нечто, что внутри него есть что-то такое, чего нельзя увидеть и, говоря по правде, даже обнаружить? Но в то же самое время существует внутреннее побуждение верить в нечто более глубокое, в некую более тонкую субстанцию, чем плотная земля, которую мы видим вокруг себя. Существует желание, может быть, избегнуть необходимости относить себя к таким же сущностям, как и остальная часть физического мира;  это — пробудившийся страх перед неустойчивостью, даже бесплодностью нашего бесцельного существования. Возможно, причина здесь заключается во всех перечисленных выше факторах, а может быть, это духовная природа человека начинает проникать сквозь материальные оболочки. Но в оценке этого ощущения неадекватности христианство предлагает нам душу. Здесь налицо что-то такое, что открывает перед нами возможность спастись от чисто костно-мышечной точки зрения, каким бы неопределенным ни оказалось это новое представление. Когда мы впервые встречаемся с ним, нам бывает трудно воспринять нечто столь неуловимое, недоступное и большей частью скрытое. Старшие с уверенностью принимают это положение, побуждая тем самым и нас принимать его без доказательств, давать ему регулярное подтверждение, как это рекомендуется нашими духовными наставниками. Не располагая каким-либо подлинным личным переживанием этой сущности, мы принимаем её как необременительное и приятное партнерство, как страховку на тот случай, если окажется, что физическое тело в конце концов не охватывает нашего существования во всей его целостности. Таким образом, вера в обладание душой как почти неподдающимся определению внутренним придатком становится прочным характерным признаком нашего мышления. И вот мы встречаемся с доктриной анатта (в которую верят и которую принимают миллионы людей), — и этот удобный субстрат утонченности оказывается под ударом. Her души:  внутри человека нет постоянной сущности.
   Буддийское вероисповедание покоится на трёх основных фактах, касающихся нашего человеческого существования. Это дукха, всеобщность страдания, аникка, постоянство перемен, или принцип «все преходящи», анатта, или отсутствие в человеке какого бы то ни было постоянного принципа, или сущности:  все вещи лишены «я». Принципы дукха и аникка дали мне некоторую пищу для размышлений, потому что, хотя мы обычно и не воспринимаем страдание в таком свете, оно, как свидетельствует наш опыт, является законным способом рассмотрения существования (хотя без буддийского решения эта точка зрения оказывается довольно пессимистичной). То, что все вещи преходящи, я думаю, не вызывает сомнений;  и не надо быть буддистом, чтобы верить в этот принцип. Но с принципом анатта у меня были трудности. С раннего возраста я был знаком с индийскими верованиями, проистекавшими из древней брахманской веры, в которой Будда, вероятно, хорошо разбирался:  там эго составляло центр и духовную реальность индивида, окутанную слоями материальности различной плотности. Рассеивание этих слоев и освобождение «я» могут быть достигнуты при помощи йоги. Но сходство одной из дисциплин йоги с буддизмом заканчивается, когда мы подходим к некоему фундаментальному расхождению, к принципу анатта; и стоит рассмотреть, что представляет из себя Первая из них, прежде чем пытаться выяснить, что означает принцип второй. Метод самоанализа раджа-йоги заключается в процессе отбрасывания компонентов индивидуальности и личности, чтобы увидеть то, что можно считать «я». Мы продолжаем анализ до тех пор, пока не станет ясно, что никакая часть тела не составляет «я», что оно полностью независимо от тела. Затем по очереди тщательно рассматриваются и отбрасываются ощущения, эмоции и мысли. В них нет «я». Наконец оказывается достигнутым некоторый центр спокойствия, где обитает особая сущность без каких-либо доступных описанию качеств. Конечно, это состояние достигается не просто при помощи интеллектуального, аналитического процесса;  каждая стадия должна быть сделана предметом настойчивой медитации. Когда мы при помощи такого метода открыли существование некоторого «я», следующая стадия заключается в его расширении, так, чтобы оно включало «я» каждого другого существа, каждого проявленного творения. То, что первое «я», открытое при помощи анализа и медитации, Всё ещё является иллюзией отдельности, вызвано его несовершенством, которое следует преодолеть в конечной борьбе за единство с абсолютным.

20

   Но отношение буддизма к данному вопросу недвусмысленно:   нет «я», нет личности. Почему же Будда должен был внести это существенное изменение в свои предписания по достижению нирваны? Не могла ли существовать возможность того, что в методе брахманов наличествовала опасная тенденция создать в аналитическом процессе чувство прославления «я» бесконечно большей силы и чистоты, которое, однако, создаёт свои, собственные искушения и препятствия для дальнейшего прогресса? Какова бы ни была причина, - нет сомнения в необходимости такого шага:  если человек не открыл для себя несуществования «я», он не может быть истинным буддистом. Но это открытие поведет его к другим трудностям. Буддист, как и брахманист, принимает повторное рождение как часть процесса, в котором дух научается освобождаться из своей материальной тюрьмы;  но если не существует личности, что же тогда рождается повторно? И в чём смысл повторного рождения, если не существует непрерывного «я», которое продолжает двигаться к более полному выражению своей подлинной сути и конечному освобождению? Эти вопросы я задавал саядо, но получал на них ответ:  «Вы поймете это по мере того, как будете упорно продолжать свою медитацию». Однако я не мог принять доктрину анатта без каких бы то ни было объяснений того, на что требовалось понимание;  она казалась мне угнетающей и пессимистичной точкой зрения, которая на деле сводит индивида к чему-то совершенно незначительному.
   Я думал об этом впоследствии. Я почувствовал, что должен существовать некоторый способ смотреть на взаимоотношения между индивидом и энергией, скрытой за вселенной, который объяснил бы, почему здесь делается такой упор на отрицание того, что в других религиях составляет существенный элемент веры. Миллионы глубоко мыслящих людей не смогли принять отрицания, которое казалось им чистейшим разрушением. Нет никакой души, нет никакого Бога. Я был уверен:  эта фраза не может означать то, что под этими словами понимаю я. И я уверен, что в этим факте заключено и само объяснение. Истинное значение не таково. Слова могут оказаться самым настоящим дьяволом. Если бы мы не умели говорить, непонимания было бы гораздо меньше. Со всей той цивилизацией,, которую принес язык, со всеми ее благами и дурными сторонами, не было ничего, что вызывало бы больше расхождений, чем вера в возможность при помощи языка в точности передавать отвлеченные понятия. Факт состоит в том, что даже два человека не разговаривают на одном и том же языке; и в разговоре о духовных материях такие слова, как «Бог», «душа», «дух», когда они не остаются всего лишь привычными звуками, имеют для каждого человека весьма различный смысл, и для их объяснения приходится пользоваться другими словами, также лишенными точного значения. Большинство из нас продолжает сохранять в качестве основы для понимания таких слов картинные образы, данные нам в детстве. Мысль о душе все еще каким-то образом находится в родстве с образом крылатой фигуры, облаченной в длинное белое одеяние. И Бог, Который был нашим общим Отцом, вырос скорее в атрибутах, чем в понятиях. Нам хочется видеть наши мысли в наглядных образах, и мы чувствуем, что мысль о Боге как о принципе оставляет нас без охраны, без заботы; она опрокидывает представление о любви между Творцом и Его творением, а мы в то же время остаемся виновными в «оскорблении величества», т.е. в оскорблении Самого Бога. Нам страшно обезличить Бога. Но в действительности такая вещь не должна быть невозможной для смелого и решительного ума, обладающего необходимой зрелостью. Мы поступаем так с другими словами, в особенности с теми, которые употребляются в науке, как электричество, магнетизм и т.п., где наше понимание удовлетворено действием принципа в повседневной жизни. Переселив Бога в книжку с картинками, мы неспособны найти Его в окружающем нас мире. Сильное воздействие обучения, полученного в детстве, обычно мешает нам пересмотреть значение слов, которые требуют интроспективных размышлений и толкования на основе личного опыта с ресурсами зрелого ума.


Вы здесь » ЭВОЛЮЦИЯ СОЗНАНИЯ » РАЗЛИЧНЫЕ ПУТИ » Ещё о Випассане ¤k¤